Черную гладь воды искусственного заливчика цветными полосами расчерчивали отражения прожекторов грузового порта. Сведенные желтыми лучами в периметр карго-жизни, эти эрзац-солнца, рукотворного масштаба, абсолютно не освещали другую сторону микро-гавани, где на прохладном бетонном парапете сидела, подвернув ноги на восточный манер, хрупкая девушка и её спутник, такого же худощавого телосложения. Тишину, плавающую в густом, влажном воздухе разбавлял звон стекла — прибойная волна поймала в свои объятия бутылку, и раз, за разом накатывая её на край набережной, выдавала ритм, удивительно похожий на аритмичный стук стеклянного сердца о каменные ребра.
— Смотри. — Трудно определить, кому принадлежит голос — вязкая атмосфера июньской ночи искажает звуки, но по указующему сторону взгляда кивку головы, становится ясно, что говорит парень.
Он указывает на противоположный берег, где слепо мечется бело-голубоватый свет галогенного фонарика.
Минуты ползут караваном, сквозь таможенный пункт часов, 2 пары глаз, с одинаково широкими зрачками наблюдают за лучом, в эпилептическом припадке обшаривающем берег, рябь воды, небо…
Позвякивания бутылочной мышцы, тонкий звон крылатых детей Каина, шелест ветра в верхушках деревьев.
— Зомби проходят позади нас. — На этот раз тишину нарушает девушка. Молчание парня приобретает вопросительную окраску.
— Смотри. — Кажется, этим двоим, вообще, слабо нужны вербальные коммуникации. Они оборачиваются, и я вижу белки их глаз.
Опять наблюдают, за редкими, безмолвными тенями. Те, развинченной походкой сломанных роботов медленно скользят по аллее, и, сворачивая на одно и то же ответвление дорожки, исчезают в зоне полного отсутствия света, недалеко от меня. Ловлю их взгляды, по очереди, и прогоняю мысль, что они могут увидеть, что есть я. Есть тут. Руки неосознанно крутят гладкий шарик, с небольшой, утопленной кнопкой на условном полюсе. Я подобрал его там, где все еще вертится фонарик, со своим невидимым обладателем.
— А этот товарищ, с фонариком все никак не уймется. Что он там потерял?
— Это хранитель рассвета. А потерял он кнопку восхода солнца.
— Хм. Тогда в тридцати метрах от нас портал, в иное измерение, куда зомби уходят жить.
— А мы, как всегда, проебываем возможности… — два коротких смешка, и молчание возвращается, вклиниваясь между ними.
А я вздрагиваю, всем своим слегка подгнившим телом, глядя на темно-зеленую, лениво волнующуюся муть, заполняющую дыру в асфальте, мельком думаю про ту жизнь, что ждет меня за ней, и обращаю внимание на шарик, в моих руках - так вот что это за штука…
Однако, не стоит больше здесь оставаться — пусть любопытно, но как-то неуютно — если доступны кадавру эти чувства. Широко размахнувшись, зашвыриваю пульт далеко на противоположный берег, и шагаю в мутную зелень перехода.
— Смотри. — Трудно определить, кому принадлежит голос — вязкая атмосфера июньской ночи искажает звуки, но по указующему сторону взгляда кивку головы, становится ясно, что говорит парень.
Он указывает на противоположный берег, где слепо мечется бело-голубоватый свет галогенного фонарика.
Минуты ползут караваном, сквозь таможенный пункт часов, 2 пары глаз, с одинаково широкими зрачками наблюдают за лучом, в эпилептическом припадке обшаривающем берег, рябь воды, небо…
Позвякивания бутылочной мышцы, тонкий звон крылатых детей Каина, шелест ветра в верхушках деревьев.
— Зомби проходят позади нас. — На этот раз тишину нарушает девушка. Молчание парня приобретает вопросительную окраску.
— Смотри. — Кажется, этим двоим, вообще, слабо нужны вербальные коммуникации. Они оборачиваются, и я вижу белки их глаз.
Опять наблюдают, за редкими, безмолвными тенями. Те, развинченной походкой сломанных роботов медленно скользят по аллее, и, сворачивая на одно и то же ответвление дорожки, исчезают в зоне полного отсутствия света, недалеко от меня. Ловлю их взгляды, по очереди, и прогоняю мысль, что они могут увидеть, что есть я. Есть тут. Руки неосознанно крутят гладкий шарик, с небольшой, утопленной кнопкой на условном полюсе. Я подобрал его там, где все еще вертится фонарик, со своим невидимым обладателем.
— А этот товарищ, с фонариком все никак не уймется. Что он там потерял?
— Это хранитель рассвета. А потерял он кнопку восхода солнца.
— Хм. Тогда в тридцати метрах от нас портал, в иное измерение, куда зомби уходят жить.
— А мы, как всегда, проебываем возможности… — два коротких смешка, и молчание возвращается, вклиниваясь между ними.
А я вздрагиваю, всем своим слегка подгнившим телом, глядя на темно-зеленую, лениво волнующуюся муть, заполняющую дыру в асфальте, мельком думаю про ту жизнь, что ждет меня за ней, и обращаю внимание на шарик, в моих руках - так вот что это за штука…
Однако, не стоит больше здесь оставаться — пусть любопытно, но как-то неуютно — если доступны кадавру эти чувства. Широко размахнувшись, зашвыриваю пульт далеко на противоположный берег, и шагаю в мутную зелень перехода.
Утро, явно находящееся в раздумьях - остаться ли ему влажно-душным, скрыв людей друг от друга туманом; или же перейти во влажную жару дня.
***
Яркий, солнечный день, играющий бликами на окнах, впускающий щупальца ветерка в открытые окна.
***
***
Яркий, солнечный день, играющий бликами на окнах, впускающий щупальца ветерка в открытые окна.
***
Моей подруге, которая скорее всего уже
забыла о моем существовании.
Я сижу на мокрой после дождя скамейке, глядя в сереющее прямо надо мной небо. Мимо пробегает местный юродивый, в каске образца третьего рейха, с баллонами огнемета за спиной. Кто-то писал в твиттере, что он сегодня умрет. Кажется, это писала она, открывающая нарисованную на стене дверь, парой метров левее от меня.
- Привет.
- И тебе доброе утро.
Юродивый лезет на опору ЛЭП. Старый, еще деревянный с бетонной подпоркой. Серое от времени дерево почернело от влаги и стало скользким. Тяжелые баллоны тянут дурачка вниз и он периодически соскальзывая, все равно упорно продолжает свой путь вверх, к проводам.
- Его закоротит, он упадет и взорвется?
- Нет, сейчас все обойдется. Он умрет позже, не знаю уж как.
Истерично смеющаяся фигурка добирается до верха, разжимает пальцы и все же падает, грохоча металлом топливных баков по камням. Из пробитых отверстий хлещет напалм, юродивый смеется и колотит палкой по гулким емкостям.
- Когда-то он меня до невозможности бесил.
- Знаю. Но все меняется. Теперь тебе его жалко.
- Ты хорошо меня знаешь. Не зря мы знакомы уже 10 минут.
Необычный бит обретает объем и становится все разнообразнее. С ухмылкой карточного джокера он срывает свою немецкую каску и начинает подвывать, кричать, издавать скрежещущие и рычащие звуки в такт своему стуку.
- Это тоже музыка. Новая форма музыки.
- Без слов, без мелодии, без банальной гармонии?
- Ну ты же знаешь. Уже завтра это зазвучит в твоих наушниках.
Нойз играет в моей голове уже давно. То тише, то почти переходя болевой порог звука. Мне нравятся эти соло на психике. Ты права. Абсолютно.
Она наконец справляется с нарисованным ключом и входит в стену, оставив за собой только меловый контур, неумелого рисунка на кирпичной кладке.
Ты ушла, но мой нойз теперь навсегда засядет и в твоей голове, играя ногтями по стеклам и осколками по струнам нервов.
А я знаю, как он умрет. Вязкая лужа напалма разлилась небольшим озером с запахом бензина. Только и осталось, что кинуть спичку.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)
